Тема: Фамилии: Ефим Мягков

Томислав Николаевич Мещеряков

Томислав Николаевич Мещеряков, более известный как Томас Николас (Том) Мешери (англ. Thomas Nicholas «Tom» Meschery; родился 26 октября 1938 года, Харбин, Маньчжурия, Китай) — бывший американский баскетболист русского происхождения, игравший на позиции мощного форварда за клубы Филадельфия/Сан-Франциско Уорриорз и Сиэтл Суперсоникс в 1960-х годах.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/8/8e/Tom_Meschery.png

Детство

Томислав родился в Маньчжурии в семье русских белоэмигрантов. Отец был потомственным офицером (воевал в армии Колчака), а мать (Мария) — дворянкой, родственницой ряда политических деятелей и Толстых. Дед по материнской линии — Владимир Николаевич Львов, российский политический деятель, член Государственной думы III и IV созывов, обер-прокурор Святейшего Синода (1917; в составе Временного правительства).[1] Мать Томислава работала в американском посольстве и способствовала получению рабочей визы мужем. Вслед за Николаем в США должна была отправиться остальные члены семьи, но японцы оккупировали Маньчжурию, и Томислав с матерью попал в концентрационный лагерь под Токио. После войны они воссоединились с отцом в Сан-Франциско. Маккартизм вынудил Мещеряковых (Meshcheryakov) сменить фамилию на Meschery, имя Томислава было сокращено до привычного американскому уху, а отчество переделано во второе имя[2].

Карьера

В восьмом классе школы Лоуэлл Том Мешери начал заниматься баскетболом, чему способствовали его высокий рост и хорошая координация. В 1957 году он окончил школу и из множества предложений университетов выбрал колледж Сент-Мери в Мораге. В 1973 году Мешери был введён в Зал славы колледжа. В 1961 году Мешери получил диплом бакалавра искусств и был выбран под высоким 7-м номером драфта НБА «Филадельфией». В своём дебютном сезоне Мешери стал самым грубым игроком НБА, совершив больше всех фолов. 2 марта 1962 Мешери стал участником легендарного матча, в котором его партнёр Уилт Чемберлен набрал 100 очков. Летом 1962 года «Уорриорз» переехали в родной для Тома Сан-Франциско. В 1963 году Мешери был выбран для участия в матче всех звёзд[3]. В 1967 году Воины вышли в финал плей-офф, где уступили «Филадельфии 76», ведомой Чемберленом. Тем же летом в НБА влились две новые команды, и по специальному драфту Мешери отправился в одну из них, «Сиэтл Суперсоникс». Став в первом сезоне лидером клуба по подборам и фолам, Том в итоге провёл за «Суперсоникс» четыре сезона[4].

42 очка, набранные Мешери в первом сезоне в НБА, остались его личным рекордом, несколько раз он делал почти два десятка подборов за игру. Мощный форвард, Мешери мог постоять за себя в драках, нередко возникавших в то время на площадке. Темперамент не раз доводил Тома до технического фола за ругань на судей, из 778 матчей карьеры, из-за удалений он не смог завершить 89. 14-й номер, под которым Мешери играл за «Уорриорз», навсегда был извлечён клубом из употребления[2].

Последующая жизнь

Завершив карьеру в 1971 году, Мешери сразу возглавил клуб АБА «Каролина Кугарс», но был уволен после завершения сезона с результатом 35—49. По признанию Мешери, он не предназначен для работы главным тренером. Он вернулся к учёбе, и в 1974 году получил диплом магистра изящных искусств в Университете Айовы, затем изучал поэзию в Вашингтонском университете вместе с Марком Стрэндом. После окончания курса Мешери преподавал британскую литературу высшего уровня в Рино, порой вводя в программу и русские произведения. Увлёкшись поэзией, Том в 2002 году был введён в Зал славы невадских писателей. В 2003 году Мешери также был включён в Зал славы залива Сан-Франциско. В 2005 году Том вышел на пенсию, и живёт в Сакраменто со своей женой Мелани, профессором городского колледжа Сакраменто. Он продолжает писать поэмы, эссе и художественные произведения[5].

Том Мешери - Википедия

LiveJournal Russian Om

Re: Фамилии: Ефим Мягков

Ефим Дмитриевич Мягков

Мукомол и просветитель

Судьбу героя этой статьи определил тот мартовский день, когда в квартиру его товарища, литератора Николая Астырева, ворвалась с обыском московская полиция

Автор: Виталий Черников

Найден и был изъят свёрток с печатными воззваниями к голодающим крестьянам и учащейся молодёжи. А ещё – программа народовольцев. Среди арестованных оказался студент из Борисоглебска Ефим Мягков.

Шёл 1892 год. В 1891-м Россию постиг неурожай и острый продовольственный кризис. На значительной территории Черноземья и Среднего Поволжья начался голод. Масштабы его замалчивались – как это не раз бывало прежде и не раз случится потом в стране, знавшей хотя бы подобие свободы слова лишь в короткие периоды.

Шила в мешке не утаишь. На помощь голодающим пришли частные лица, прежде всего интеллигенты из либералов и народников. Самоорганизация цвета нации без разрешенья властей виделась непростительной дерзостью. Препятствия, с которыми столкнулись предтечи нынешних волонтёров, сформировали новое поколение радикалов (или тех, кого объявило таковыми начальство). Ефим Дмитриевич Мягков – из этого поколения.

В изложении «Воронежской энциклопедии» его биография таинственна. «За участие в студенч. кружках подвергался аресту, состоял под надзором полиции. (…) В нач. 1900-х гг. – пред. борисогл. биржевого комта, гласный гор. думы. В 1902-05 успешно занимался мукомольным пр-вом в Харбине. В 1905-06 основал изд-ва «Колокол» и «Молодая Россия» в М., к-рые выпускали с.-д. и эсеровскую лит. (…) В 1916 находился в Сербии как корр. газ. «Русское слово». Это всё – эпизоды жизни одного человека?

«Первые годы жизни Клима совпали с годами отчаянной борьбы за свободу и культуру тех немногих людей, которые мужественно и беззащитно поставили себя «между молотом и наковальней», между правительством бездарного потомка талантливой немецкой принцессы и безграмотным народом, отупевшим в рабстве крепостного права. Заслуженно ненавидя власть царя, честные люди заочно, с великой искренностью полюбили «народ» и пошли воскрешать, спасать его. Чтоб легче было любить мужика, его вообразили существом исключительной духовной красоты, украсили венцом невинного страдальца, нимбом святого и оценили его физические муки выше тех моральных мук, которыми жуткая русская действительность щедро награждала лучших людей страны».

Купеческий сын Ефим Мягков старше персонажа процитированного романа А.М.Горького «Жизнь Клима Самгина» лет на десять. Те события (и их преломления в спорах близких на веранде), что должны были сохраниться в памяти Клима смутно, личность Ефима сформировали.

Его рождение и первые годы жизни совпали со строительством и открытием движения по железной дороге Грязи – Борисоглебск и Борисоглебск – Царицын, стимулировавшим создание промышленных предприятий в городе. Это место к концу века выделится среди русских провинциальных городишек более высоким культурным развитием. Предпосылки были и раньше: здесь, например, имелся принимавший гастролёров театр.

Не известно, какие книги читал Ефим в детстве, каковы были его учителя. Самгин ещё не родился, а Мягков уже ходил в гимназию, когда пропагандисты «Земли и воли» ушли в народ, становясь педагогами, писарями, фельдшерами, дровосеками. Затем был раскол: радикалы не видели иного пути, кроме революционного террора, «деревенщики» главной задачей ощущали работу среди крестьян. Власть не видела между теми и другими отличий. Когда радикалы 1 марта 1881 года убили Александра II, Ефим был подростком.

Той весной оставил столичный институт, чтобы «осесть на землю», молодой интеллигент Николай Астырев. «Одним из рыцарей позднего народовольчества» назвал его историк литературы Олег Ласунский. Астырев добился в Воронеже места помощника волостного писаря, а затем писаря. Так был собран материал для цикла очерков о крестьянском самоуправлении.

В начале 1890-х Астырев в Москве знакомится со студентом Ефимом Мягковым. О том, что случилось потом, рассказывается в книге Леонида Меньщикова «Охрана и революция» (1925 год). В конце марта 1892-го у Николая Астырева собрался кружок литераторов, к которому примкнул и Мягков. Гости Астырева читали брошюру «Всероссийское разорение» и обсуждали способы воздействия на общество и правительство. Кто-то предложил создать подпольную типографию. За квартирой следили филёры; начались аресты. Чем-то юноша из Борисоглебска заинтересовал будущего начальника Московского охранного отделения Сергея Зубатова. Тот и сам в молодости был близок нигилистам. С арестованными он, убеждённый, что понимает их психологию, вёл беседы за чашкой чая.

«В результате Мягков подал 10/IV-92 г. «заявление», в котором, признав своё знакомство с Николаевым, Астыревым и другими, он объяснил ещё: «поведение Астырева считаю возмутительным. На квартире Ковригиной не был… Держусь принципов либерализма, не принимая участия в событиях текущей жизни…». Зубатов наверняка ждал более подробных показаний. Меньщиков намекает на то, что к лету Мягков для такого разговора созрел.

Возможно, он пытался перехитрить жандармов, приуменьшая свою роль в кружке. «В течение 1892 г. шла интенсивная работа по объединению народнических групп Москвы и Петербурга,.  – сообщается в коллективной монографии «Книга в России, 1881-1895». – С этой целью из Москвы приезжал Е.Д.Мягков, представлявший организации студентов Петровской академии и университета. Он привёз с собой отпечатанные на гектографе листовки и брошюры…».

Узнали ли о той поездке в Охранке? Вероятно, арестованный убедительно каялся – и, скорее всего, был не очень искренен.

Совпадение: фамилия будущей жены Ефима Мягкова Ольги – в девичестве Балакиревой (по информации директора Борисоглебского историко-художественного музея Юрия Апалькова, дочери костромского купца) – также встретилась мне на страницах «Охраны и революции». Скорее всего, это она – учительница О.Балакирева, участница студенческого кружка, арестованная в апреле 1890-го.

При обыске у двадцатилетней учительницы конфисковали статью Плеханова «О свободной торговле» и брошюру Льва Толстого «Церковь и государство». Не знаю, была ли Ольга, осуждённая на год и шесть месяцев, знакома тогда с Ефимом; в списке привлечённых к дознанию упомянут некий И.Мягков – родственник? Краевед Владимир Самошкин в своей датированной 1997 годом статье сообщает, что Мягков в конце 1890-го (думаю, дата неверна, а речь идёт о событиях 1892-го) попал на три года в тюрьму и затем был выслан в Борисоглебск, под гласный, а с 1895-го – под негласный полицейский надзор: продолжался тот вплоть до февраля 1917-го.

http://borisoglebsk-online.ru/images/src/photobase/pbp_I2WCI2vwj.jpeg
Ефим Дмитриевич Мягков. Фото из фондов Борисоглебского историко-художественного музея

В мельканьи дат не разглядеть лица. Я пытаюсь сложить биографию человека из «осколков»: беглых упоминаний в старых книгах и малотиражных монографиях. Даже если мой герой упомянут в мемуарах – понять, каким человеком он был, невозможно. Из борисоглебского музея мне прислали цифровую копию старой фотографии. На ней – молодой Мягков. Её автор Иван Нежельский открыл своё фотозаведение в 1888-м. Значит, снимок сделан не раньше этого года.

В конце 1888-го на товарной станции Борисоглебска появился новый сторож, двадцатилетний Алексей Пешков, будущий Максим Горький.

«…я познакомился с обширной группой интеллигентов, – вспоминал он. – Почти все они были «неблагонадежны», изведали тюрьмы и ссылку, они много читали, знали иностранные языки, всё это – исключенные студенты, семинаристы, статистики, офицер флота, двое офицеров армии. Эту группу – человек шестьдесят – собрал в городах Волги некто М.Е.Ададуров, делец, предложивший Правлению Грязе-Царицынской дороги искоренить силами таких людей невероятное воровство грузов. Они горячо взялись за это дело (…). Мне казалось, что все они могли бы и должны делать что-то иное, более отвечающее их достоинству, способностям, прошлому, – я тогда ещё не ясно понимал, что в России запрещено «сеять разумное, доброе, вечное».

Я шёл посередине, между первобытными людьми города и «культуртрегерами» своеобразного типа, и мне было хорошо видно несоединимое различие этих групп. Весь город, конечно, знал, что «ададуровцы» «политики, – из тех, которых вешают», и, зорко следя за работой этих людей, ненавидел, боялся их. Жутко было подмечать злые, трусливо-мстительные взгляды обывателей, – они ненавидели «ададуровцев» и за страх, как личных врагов своих, и за совесть, как врагов «веры и царя».

С кем-то из этих людей – как водится, нужных стране лишь в качестве не склонной к воровству обслуги – и молодой Мягков мог быть знаком... Но всё ещё интереснее. Один из краеведов цитирует статью, опубликованную в 1928 году в «Новом мире»: Пешков «был членом Борисоглебского революционного кружка, в который входили: студент Казанского университета Василий Алабышев (исключённый), а также исключённые студенты технологического института Михаил Григорьев и Михаил Беликов, служивший вместе с Алексеем Максимовичем дворянин Ададуров и сын купца Ефим Мягков».

Но из написанного самим Горьким не следует, что он занимался активной революционной деятельностью. Для писателя годы спустя оказалось важнее, что его борисоглебские знакомые были одними из немногих в городке интеллигентов. Ефим Мягков среди перечисленных был, похоже, самым молодым и пока только готовился пройти их путь.

А вот у князя Сергея Волконского, в то же время развернувшего в уезде активную деятельность, с «ададуровцами», конечно, общих дел не было. И князь, и ссыльные разночинцы готовы были стать просветителями народа. Но друг другу эти люди были враждебны. Найди они общий язык, судьба России сложилась бы иначе...

Алексей Пешков шёл однажды вечером с местным литератором Старостиным-Маненковым мимо городской площади. «Посредине её, в глубокой, чёрной борисоглебской грязи, барахтался пьяный мещанин и орал, утопая.

– Вот видите? – поучительно сказал Василий Яковлевич.– Мы читаем книги, спорим, наслаждаемся и идём равнодушно мимо таких явлений, как это, а подумайте-ка, разве мы не виноваты в том, что этот человек не знает иных наслаждений, кроме водки? Я предложил пойти и вытащить человека, а Маненков сказал: – Если я пойду, то потеряю калоши.

Пошёл я и потерял интерес к народолюбцу».

В «калошах» ли дело? Что, если для Маненкова было очевидно: если «пьяного мещанина» вытащить из грязной лужи, дикость и безысходность русской жизни всё равно вернут в неё, а потом и дети его туда же отправятся? «Теория малых дел» в России не действует.

Многие интеллигенты видели спасение нации от вырождения в культуре(?). Но как быть, если та не воспринимается массой как нечто важное? С чего начать, чтобы поскорее ушли в прошлое доминирующие жизненные представления людей, может, и талантливых от природы, но не отринувших менталитет раба и предсказуемо дремучих? Вопросы, в России так и не решённые.

Маненков ощущение смысла борьбы утратил. Но на место разочаровавшихся приходят новые идеалисты.

По данным краеведа Самошкина, в 1897-м Ефим Мягков поссорился с отцом и оставил управление мельницей в городе. Два года спустя построил паровую мельницу при станции Терновка, после смерти отца вновь принял в управление и борисоглебскую.

«Ефим Мягков в городе Борисоглебске представлял центр, вокруг которого группировались все неблагонадёжные лица, – пишет 9 февраля 1900 года помощник начальника Тамбовского губернского жандармского управления в уезде подполковник Мезенцов в так называемом «листке негласного надзора». – После женитьбы его в 1894г. на поднадзорной Ольге Балакиревой дом их стал сборищем для тех же лиц». На отцовской паровой мельнице «неблагонадёжные лица» получали приют и работу, временную либо постоянную.

В фондах Борисоглебского историко-художественного музея, как рассказал мне его директор, хранится копия отчёта филёра, следившего за кем-то из них:

Удалось проследить до дома Мягкова. Объект зашёл в калитку, ему открыли двери, он вошёл. Попытка продолжить наблюдение через окно не увенчалась успехом: помешали плотные шторы.

В 1898 году супруги – в составе комитета недавно созданной Борисоглебской публичной библиотеки. Ефим Дмитриевич – член ревизионной комиссии. С 1897 года – «пожизненный член» библиотеки, кстати, соседствуя в списке с Сергеем Волконским. В отчёте библиотеки за 1899 год констатируется изменение отношения к ней местного самоуправления. Городская Дума отказала в субсидии на 1900-й. Однако, сообщается далее, «в среде самих гласных Думы есть личности, понимающие просветительные задачи библиотеки и всегда готовые прийти ей на помощь.

Так, двое гласных, Е.Д.Мягков и И.В.Беднов, в замен прекратившейся от города субсидии, пожертвовали библиотеке причитающееся им вознаграждение за их труды по городу, в размере 200 рублей». Помогали Мягковы и книгами. Почти наверняка зная: при библиотеке местные интеллигенты создали без разрешения властей кружок. Изучали нелегальную литературу (в фондах имелись работы Энгельса, Каутского, Герцена, Михайловского), устраивали диспуты...

http://borisoglebsk-online.ru/images/src/photobase/pbp_FXpwVHbKLr.jpeg
Памятник Максиму Горькому на привокзальной площади Борисоглебска.
Фото Михаила Вязового

Ольга Александровна упомянута в одной из книг о Борисоглебске ещё и как «основательница городских воскресных школ». К её биографии мы вернёмся.

В начале века Мягков, оставив дома жену и детей, отправился в Харбин. Эта станция на только что построенной Китайско-восточной железной дороге была одна из форпостов культурно-технического освоения Российской империей пространств соседней страны. Территория вдоль КВЖД принадлежала России, её заселили русские. В Харбине, видимо, существовал более облегчённый вариант ведения дела, и сюда тянулись со всей страны люди, желавшие добиться финансового достатка, бежавшие от государства и его контроля. Вскоре Мягков стал здесь этаким «королём мукомолов».

И тут грянула революция. Одно из последствий волнений – ослабление цензурных препон. На книжном рынке появились брошюры революционного содержания, ещё недавно бывшие «нелегальщиной».

В мае 1905-го в Москве заработало книгоиздательство Е.Д.Мягкова «Колокол».

Он помогал эсерам и, безусловно, был человеком этой среды. Но когда начал в Манчжурии ставить мельницы, нужно было уже выбирать – либо ты занимаешься этим, либо тем. Он разбогател тогда – и дал денег на «Колокол», – рассказывает историк Владимир Бойков.

(Продолжение следует)




Источник: газета «Коммуна», №75 (26615) | Вторник, 20 сентября 2016 года

LiveJournal Russian Om

Re: Фамилии: Ефим Мягков

Ефим Мягков: Мукомол и просветитель

Виталий Черников

(Продолжение)

Участвовавший в работе издательства Сергей Мицкевич вспоминал: «Очевидно, подъём движения оживил его старые революционные настроения, и он (…) дал на это дело пятьдесят тысяч рублей и обещал ещё сто тысяч, большие деньги по тому времени (по другим сведениям, именно сто тысяч и выделил. – В.Ч.). Организацию всего дела поручил своему родственнику – М.Н.Кузнецову, человеку интеллигентному, организатору публичной библиотеки в городе Борисоглебске. Кузнецов взял себе помощником – секретарём издательства – одного нашего товарища большевика, которого он знал по его ссылке в Борисоглебск».

«Мы не имеем сведений о том, можно ли было приобрести в магазинах Воронежа издания «Колокола», но в книжных магазинах Тамбова и Борисоглебска они имелись», – пишет краевед Лилия Удовенко в своей статье о «Колоколе» (1983 год). Оседали книги и в библиотеках этих городов.

Сведения о «Колоколе», позднее переименованном в «Народную мысль», содержат «Очерки по истории издательской деятельности народнических и демократических партий и организаций 1895-1917 гг.» Виктора Кельнера. Детище Мягкова стало частью книгоиздательской сети, созданной партией эсеров. «Вторая библиотека» входила в союз издателей, книги и брошюры выпускались под руководством эсеровских литераторов и публицистов. Однако упоминания мягковского издательства встречаются и в главе, посвящённой деятельности меньшевиков. «Это было предприятие общедемократическое…, – констатирует Виктор Кельнер, – …особого различия по политическим оттенкам между авторами не делалось».

Далее он отмечает: «Основная масса выпускаемой им литературы не носила сиюминутного агитационного, узкопартийного характера. Она в основном может быть охарактеризована как научно-популярная, просветительская. Отдавая должное работам лидеров в западноевропейской социал-демократии, руководители издательства стремились всё же приблизить свой репертуар к нуждам российского читателя, снабдить его литературой, в которой в популярной форме разъяснялись основные, краеугольные проблемы российской экономической, социальной и общественной жизни».

Среди авторов – В.Богораз (Тан), П.Лавров, Е.Брешко-Брешковская, В.Чернов. Выпускались исследования о декабристах, Парижской коммуне, мемуары участников революционного движения 1870-1880-х, художественные произведения: при отборе «главную роль играли социально значимые аспекты содержания».

6 сентября 1906 года находящийся на нелегальном положении эсер и начинающий литератор Александр Гриневский пишет адвокату Александру Зарудному: «Проездом в Москве я жил дней 10 и написал там за это время рассказ из солдатской жизни, который и продал очень быстро в книгоизд<ательство> Мягкова за 75 руб. Кроме того, мне обещали впредь, за будущие рассказы, не в пример прочим, уплачивать все деньги сразу (обыкновенно платят по 1/3 суммы) и не менее, как по 100 р.

за лист».

Известен Гриневский станет как Александр Грин.

Также публиковался у Мягкова рассказ жившей в Воронеже писательницы Валентины Дмитриевой.

О подготовке одного из сборников оставил воспоминания Сергей Мицкевич – в XXI веке они могут оказаться полезны начинающим издателям: «Нечего было и думать провести сборник легальным путём: надо было его издать полулегально. Для этого он печатался в нескольких типографиях в виде отдельных листов, каждая статья имела свою нумерацию страниц. На сборнике не было выставлено ни названия издательства, ни названия типографии, как это полагалось. Всего получилось около тринадцати листов. Когда всё было готово, книга не была представлена в цензуру, срочно разослана в провинцию и пущена в продажу. В очень короткое время разошёлся весь тираж в десять тысяч экземпляров».

После подавления Московского вооружённого восстания против издательства начались репрессии. «Кузнецов и секретарь были преданы суду за издание брошюр и приговорены были к тюремному заключению, ссылке; склад издания – несколько сот пудов книг и брошюр – был конфискован».

В начале 1907 года по делу «Союза издателей социалистов-революционеров» арестовали и Ефима Мягкова (в Борисоглебске или Москве?). После недолгого заключения они были выпущены под залог.

Два года спустя из Борисоглебского отделения Воронежского жандармского полицейского управления железных дорог докладывали начальству: «В городе Борисоглебске наблюдается полный упадок революционной деятельности».

…Удивительно: в публикациях советского периода по истории города я не нашёл упоминаний о причастности Мягкова к выпуску брошюр Ленина и Луначарского, «Манифеста коммунистической партии». Казалось бы, этот факт должен был способствовать более тёплому отношению к его фигуре со стороны провинциальных историков. Однако – нет, никаких идеологических компромиссов: «Безусловно, никакие мягковы никогда не были на стороне большевиков и никогда даже не сочувствовали им, их интересовала открывшаяся возможность получить большие барыши в связи с огромным спросом на марксистскую литературу». Мысль, что у основателя «Колокола» могли быть собственные представления о революции и цели, не связанные со стремлением к прибыли, отвергалась с ходу.

– А потом у него дела плохо пошли, – рассказывает Владимир Бойков. – И тут ещё арест в 1912 году на хлебной бирже... Просто цирк устроила жандармерия! На виду у всех его скрутили... Просто ни за что арестовали. Думаю, то была месть за его юношеские революционные взгляды. Правда, Мягкова быстренько выпустили. Обвинения лопнули. Всё-таки радикализмом в те годы он уже не отличался…

Наверное, то происшествие стало одной из причин, по которым затянулось начатое на мягковские деньги в 1911 году неподалёку от Сретенской церкви возведение нового большого здания – Народного дома.

Эти общедоступные культурно-просветительские учреждения в России начали появляться с конца XIX века. Как правило, находились на попечении земств. В них размещались библиотека с читальней, книготорговая лавка, театрально-лекционный зал со сценической площадкой, воскресная школа, вечерние классы для взрослых, хор, чайная. Иногда и музеи открывались.

Краеведы особо отмечают: таким образом в дореволюционной России пытались «отвлечь простой народ от пьянства».

Мягков пожертвовал здание Обществу Борисоглебской публичной библиотеки. Предполагалось, что часть помещений отдадут любителям чтения, также откроются чайная и зал для лекций. Ефим Дмитриевич предложил городской управе достроить дом и принять его в собственность.

3 июня 1912 года на заседании общего собрания членов Публичной библиотеки, как следует из опубликованного протокола, «Председатель Комитета (И.Е.Каверин. – В.Ч.) доложил Общему Собранию о том, как обстоит вопрос с постройкой Народного дома.

По словам Председателя, вопрос этот ещё Думой не решён окончательно ввиду того, что смета по отделке Дома очень значительна и Думой ещё не принята и подвергнута переработке и сокращению». Краевед Н.Улитина упоминает в своей статье 1978 года, что «купечество города было против этой постройки, так как на большой тогдашней площади проводились оживлённые ярмарки, приносившие громадные барыши торговцам».

3 марта 1913-го на общем собрании членов публичной библиотеки обсуждалась ситуация с завершением постройки Народного дома. Председатель собрания доложил, что «Городская Дума, принимая во внимание, что решение этого вопроса обусловлено сроком до 1-го декабря 1913 года, приступит к обсуждению вопроса о приёме Народного дома в ближайшем будущем, и результаты обсуждения будут доведены до сведения Общего Собрания г.г. членов Борисоглебской Публичной Библиотеки».

На общем собрании ещё год спустя, 23 марта 1914 года, участники возвращаются к данному вопросу. Резолюция гласит: «Поручить Комитету войти в сношение с Е.Д.Мягковым о передаче его прав на Народный дом Публичной Библиотеке для более удобного сношения с городским управлением по делу достройки Народного дома».

(Окончание следует).


http://communa.ru/upload/photo2016August/VidBoris2727.jpg

Вид со Сретенской церкви на южную сторону улицы Торговой (Народной) и Народный дом. 1910-е годы

Источник: газета «Коммуна», | №77 (26617) | Вторник, 27 сентября 2016 года

LiveJournal Russian Om

Re: Фамилии: Ефим Мягков

Поиски и находки

Окончание

Виталий Черников

Из доклада комитета Борисоглебской публичной библиотеки общему собранию: «1913 год должен быть отмечен в истории семнадцатилетнего существования Борисоглебской публичной библиотеки как год крупного подъёма в её неуклонно развивающейся просветительной деятельности». В библиотеку пришли новые читатели: общее число всех выдач в абонементе равнялось за год 63612, увеличившись в сравнении с предыдущим годом на 31 процент. Самыми популярными беллетристами в городе были Толстой, Амфитеатров и Потапенко. Из научных книг, правда, спрашивались «книги самого элементарного содержания».

Открытие Народного дома состоялось только в октябре 1915 года. Война была в разгаре. Городская дума приняла решение разместить в здании 2400 нижних чинов 268-го запасного пехотного батальона.

Мягкову выразили благодарность.

Скоро базарная площадь перед Нардомом станет местом для митингов. После Февральской революции в провинциальных городках создаются Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. «Советы считали своей главной задачей распространять революционные идеи среди городских жителей, – пишет тамбовский историк Дмитрий Колчинский.– Для этого практиковались гала-представления, концерты, лотереи, народные гулянья, в ходе которых проводился сбор средств «в пользу революции».

Борисоглебским Советом по выходным ставились спектакли на революционную тематику, а по воскресениям у Народного дома еженедельно устраивались митинги»... Звучали на них и просветительские речи – историк приводит темы нескольких: «Слово о Чернышевском и роли революционного движения в России», «Новые Думы и роль демократии в них – муниципальный социализм», «Основы и идеалы социализма и тактика социалистов в настоящий момент».

Советская власть в Борисоглебске была провозглашена в феврале 1918-го. В помещениях нардомовской библиотеки Сергей Волконский организовал выставку, посвящённую декабристам. Вскоре и ему, и человеку, построившему здание, пришлось бежать из охваченного террором города.

Загадочное место нашёл я в главе из воспоминаний местного лидера большевиков Якова Никулихина, посвящённой временному захвату города белыми в декабре 1918-го: «Когда прошёл первый момент грабительского подвига, было приступлено к формированию «новой» власти, т.е., иначе, к восстановлению старых царских порядков. Торжественно был выбран на собрании буржуазии городской голова, народный социалист Мягков, зять известного эсеровского террориста Бориса Савинкова».

Оставим без комментариев курьёзное определение избрания народного социалиста как «восстановление старых царских порядков». В 1930-е следователи НКВД не видели никаких противоречий, когда шили арестованному одновременно «троцкизм» и «монархизм». Возможно, не менее абсурдными были и формулировки обвинения, предъявленного в 1937-м самому Никулихину.

Владимир Самошкин прямо пишет, что именно Ефим Дмитриевич «был назначен (и согласился быть) городским головой». Правда, почему-то не в 1918-м, а «в 1919 году во время занятия Борисоглебска белогвардейскими войсками генерала Деникина». Но тот ли самый Мягков? Изучая материалы о жизни города, я неоднократно встречал упоминание ещё одного Ефима Мягкова. Ефим Павлович, тоже купец, в 1910-м был членом-кассиром в городской управе, в 1911-м – кассиром Публичной библиотеки и читальни, в 1913-м – ещё членом и казначеем Борисоглебского комитета российского общества Красного Креста. В 1913 году Ефим Дмитриевич значится как пожизненный член библиотеки, Ефим Павлович на соседней странице – как действительный. Нельзя исключать, что какие-то детали биографии одного позже оказались приписаны другому.

Кстати, в списках друзей библиотеки по меньшей мере с 1911 года нет Ольги Александровны Мягковой, зато есть Ольга Александровна Долгова. Возможно, расставание супругов было связано и с тем, что порой Ефим Дмитриевич (как утверждал Владимир Самошкин – и это единственная известная мне на сегодня «человеческая» деталь мягковского характера) «серьёзно запивал».

Статья, посвящённая Ольге Александровне Балакиревой, из третьего тома словаря «Деятели революционного движения в России» (1933 год) многое запутывает. Мы узнаём, что поднадзорная Балакирева, по происхождению «мещанка», «в 1894 г. переселилась в Борисоглебск, Тамбовск. губ., где вышла замуж за поднадзорн. Долгова (выделено мной. – В.Ч. ).Усвоила марксистское мировоззрение. Когда после 2-го съезда партии в Борисоглебске образовалась группа с.-д.

большевиков, не входя в нее формально, помогала ей, чем могла (квартира, сбор средств, хранение литературы, конспират. связи и пр.). Участвовала в культурной работе. В 1890-е годы энергично работала в публичной библиотеке и в женской воскресной школе; удалена из обоих учреждений по требованию тамбовск. губернатора. В 1905 г. её квартира служила центром всякой революционной работы в Борисоглебске. (…) в январе 1906 г. (…) арестована, сидела месяц в тюрьме и выслана из Борисоглебска. Вернулась через полгода (после смены губернатора). Работала в легальном Книжном Товариществе. В 1909 г. арестована по обвинению в помощи заключенным. Выпущена через 3 месяца»...

Мягков вовсе не упомянут. Чувствуется стремление не только его вымарать из биографии Ольги Александровны, но и ещё многое замаскировать. Прежде всего – то, что она сама была не последним человеком в Борисоглебске. Вера Викторовна, сестра Савинкова, по мужу действительно была Мягкова. Поиск в Интернете помог определить, что отец супруга, Геннадий Васильевич, жил в Костроме.

Член губернского присутствия по крестьянским делам, один из организаторов местного Общества любителей музыкального и драматического искусства находился в родстве с народником Николаем Михайловским, приятельствовал с Короленко, Маминым-Сибиряком… Кстати, можно ли считать случайным совпадением костромские корни Ольги Александровны, с которой Ефима Мягкова связывали до определённого момента брачные узы? По данным Владимира Бойкова, после Борисоглебска Ефим Дмитриевич на какое-то время оказался в Саратове. Оттуда перебрался в Москву. Говорят, жил на даче в Малаховке. Умер в 1930-е. Похоронен на Ваганьковом кладбище. Репрессиям, кажется, не подвергался. Удивительно: ему повезло больше, чем многим большевикам, которые с октября 1917-го создавали деспотию, совсем не похожую на идеал, за который шли в тюрьму и ссылку астыревы, мягковы, алабышевы.

История России ходит по кругу. Но сегодня мягковым здесь нет места. Бетоном залита почва, на которой они могли бы прорасти. Представить себе, что в райцентре местный богатей (внезапно выпускник университета, писавший дипломную о Бухарине или Ги Деборе, слушавший сибирский панк-рок и «Соломенных енотов») станет выписывать для межпоселенческой библиотеки книги из московского магазина «Фаланстер», а местная интеллигенция и юношество будут собираться вечерами и спорить о прочитанном, невозможно.

А может быть, новый Ефим Мягков ещё только поступил в универ.

http://communa.ru/upload/photo2016August/MapBorisogl30.jpg
Карта Борисоглебска из «Адрес-календаря и справочной книжки Тамбовской губернии», 1914 год.

Источник: газета «Коммуна», № 78 (26618) | Пятница, 30 сентября 2016 года

LiveJournal Russian Om