Борисоглебск Online

                           «НА ВОЙНЕ ЖИВУЩИМ ЛЮДЯМ…»

      При внимательном изучении биографии автора и его героя оказались схожи…  Да и в восприятии читательской среды образы их слиты воедино: «На одной из площадей Смоленска стоит памятник Александру Трифоновичу Твардовскому. Он был открыт к пятидесятилетию Победы и является одним из знаковых мест этого пограничного города России[1].  Сидит поэт, отлитый в бронзе, рядом со своим героем Василием Теркиным, и ведут они неспешный разговор, и  раздвигает боец свою гармонь. И, кажется, вот сейчас зазвучат самые народные, самые глубокие стихи, которые дано было создать только в напряженные дни войны, когда жизнь и смерть стояли рядом». Это впечатления от поездки в Смоленск калининградского писателя Олега Глушкина, который и сподвиг меня на исследовательскую работу по этой теме. Теме интересной, ставшей частью моей повседневной службы в редакции газеты «На страже Родины», куда я прибыл 13 марта 2007 года на должность заместителя ответственного редактора.

    Не случайно скульптурная группа в Смоленске изображает  поэта А.Твардовского рядом со своим героем Василием Теркиным. Дорогами Великой Отечественной войны, пролегавшими, в том числе и через этот город, они прошли вместе.  Войну и свою главную поэму о Теркине весной победного сорок пятого года ХХ века А.Твардовский заканчивал в Тапиау Восточной Пруссии Германии (ныне Гвардейск Калининградской области). А началась она для него с «новости», которую принесла с улицы девочка: «Было по радио… звонили из сельсовета…». «Деревня Грязи, Звенигородского района . Это та самая деревня, откуда я 22 июня ушел на станцию и в переполненном поезде звенигородской ветки поехал в Москву – являться по начальству», отмечает А.Твардовский[2].

      Как в свою очередь вспоминает Евгений Долматовский[3] «Двадцать третьего июня мы встретились в Главном Политуправлении Красной Армии, где с 1939-го числились прикомандированными для выполнения специальных заданий. Туда явились Константин Симонов, Алексей Сурков, Борис Горбатов, Евгений Петров, Михаил Светлов, Василий Лебедев-Кумач, Сергей Михалков, не помню, кто еще...

     Александр Твардовский был словно отключен от высокого напряжения, будоражившего нас. Он сидел у окна, печальный и сосредоточенный. В трудные моменты он всегда вот так замыкался, и я уже знал эту черту его непростого характера. Лучше было его не трогать, не заговаривать с ним.   Мы получили предписания одновременно и показали их друг другу. Нам надлежало отбыть в одном направлении и поступить в распоряжение одного бригадного комиссара. Условились ехать вместе, первым же поездом».

       В первые же дни Отечественной войны Твардовский попадает в Киев - самое пекло войны. Преисполненные веры, любви, преданности строки обратил Твардовский к Украине, впервые увиденной им, увиденной «в медовоцветущую пору» во всей ее природной красе «от самого западного края, уходящей... из-под ног и колес в отступлении».

       «Они - поэты, фронтовые корреспонденты. Я их шофер[4]. Находились все время на фронте, на передовой среди бойцов. Они, что видели, писали. Я их возил. Не единожды попадали под артобстрелы, под свист пуль, а также под бомбежки, и мне приходилось не один раз останавливать машину и просить их (приказывать я им не имел права) покинуть машину и в укрытие. И они меня слушались - выскакивали из машины и укрывались.

        Падали в грязь, в воду, в канаву. А что поделаешь? Фронт есть фронт. Передовая! А жить-то надо вот тут-то, в такой обстановке.

        Мы друг друга любили, мы друг друга берегли, кто чем и как мог. Потом меня ранило <...>.

     После войны мы стали немного приходить в себя. Так я вспомнил нашу фронтовую встречу и написал письмо т. Твардовскому. Он его прочитал, все вспомнил - все фронтовые беды и, конечно, вспомнил меня и в память фронтовой встречи прислал мне с дарственной надписью своего любимого “Теркина”».

     Для Александра Трифоновича Твардовского безоблачно ясный воскресный день, разразившийся войной, словно отрезал то, что было связано с мирной жизнью, - прежнее «нужно было тотчас оставить и быть ото всего этого свободным при выполнении задач, стоявших теперь перед каждым из нас», - писал он об этом времени.

     «В строй с июня, в бой с июля, снова Теркин на войне» - сказано не только о герое, это и о самом авторе. Война «со всеми муками отступления на тысячу верст», с потерей Украины, Белоруссии, родной Смоленщины, с кровопролитной битвой за Москву, блокадой Ленинграда, твердыней Сталинграда. Три с половиной месяца финской войны и десять месяцев Юго-Западного фронта стали подготовкой к военной эпопее - «Василию Теркину».

В выступлении на совещании писателей Юго-Западного фронта и редакторов фронтовых газет (16-17 декабря 1941 года) Александр Трифонович сказал: «Стих должен быть сейчас лучше, чем в мирное время... он должен быть задушевнее... В момент горячего боя может быть создано такое произведение, которое будет жить долго»[5]. Слова эти оказались пророческими для самого говорившего, для его любимого
детища ‑ «Василия Теркина», о котором тогда в развёрнутом виде и еще и речи не было...        

   В середине 1942 года Твардовский был перемещен с Юго-Западного фронта на Западный. Здесь местом его службы и творческой деятельности стала редакция фронтовой газеты «Красноармейская правда». Стала она родным домом и легендарного Тёркина. По воспоминаниям художника О. Верейского, рисовавшего портреты Твардовского и иллюстрировавшего его произведения, «он был удивительно хорош собой. Высокий, широкоплечий, с тонкой талией и узкими бедрами.  Держался он прямо, ходил, расправив плечи, мягко ступая, отводя на ходу локти, как это часто делают борцы. Военная форма очень шла ему. Голова его горделиво сидела на стройной шее, мягкие русые волосы, зачесанные назад, распадались в стороны, обрамляя высокий лоб. Очень светлые глаза его глядели внимательно и строго. Подвижные брови иногда удивленно приподнимались, иногда хмурились, сходясь к переносью и придавая выражению лица суровость. Но в очертаниях губ и округлых линиях щёк была какая-то женственная мягкость».

 В 1940 году, по окончании войны с Финляндией, имя Теркина едва ли было известно многим за пределами Ленинграда и Карельского перешейка, да и сами авторы фельетонных куплетов о нем смотрели на свое детище несколько свысока, снисходительно, как на нечто несерьезное. «Мы по справедливости не считали это литературой», - заметил впоследствии Твардовский. Но если его соавторы по «финскому» «Теркину», как только кончились бои на перешейке, были уже одержимы иными замыслами, то Твардовский постоянно думал о Теркине.  Поэтому, говоря об Александре Трифоновиче Твардовском как реальной личности, следует признать, что в некоторых чертах Теркин и его создатель «сходны меж собою». Подобно Твардовскому, Теркин не любил «людей спесивых», был, как и автор, рассудителен и справедлив, не давал себя в обиду, но вовсе не был задирист. Так же, как и его создатель, Теркин «щедрым сердцем наделен», т.е. повышенной совестливостью (пробыв всего лишь сутки на отдыхе, досрочно возвращается назад, к передовой), которая, в конечном счете, есть не что иное, как высокое чувство гражданского долга.

Автор и не скрывает, что Теркин - его единомышленник. А. Твардовский, несмотря на свое постоянное жизнелюбие, нередко, особенно в первые полтора года войны, бывал мрачен, замкнут, обособлен и угрюм. Теркин - балагур, весельчак и жизнелюб, который «курит, ест и пьет со смаком на позиции любой». Теркин в зависимости от обстоятельств может быть злым и добрым, веселым и печальным, честолюбивым и простодушным, насмешливым и серьезным, заносчивым и скромным, лукавым и прямым, задумчивым и игривым; может в какие-то мгновения быть и просто по-человечески слабым - «словом, парень сам собой он обыкновенный».

 Но те качества, которые необходимы воину, - упорство, бесстрашие, выносливость, ловкость, мужество, быстрота реакции, а также глубоко осознанная и прочувствованная любовь к родной стране и все растущая ненависть к врагу - развиты в нем заметно сильнее, чем в некоем, если позволительно так выразиться, «среднем» бойце, - это-то и дает автору право сказать о нем: «герой героем».

       Участник трех войн, известный военачальник генерал армии А. В. Горбатов сказал о Теркине: «В его дисциплине есть свобода, инициатива, он смело принимает свои решения». Да, в 1940 году автор мыслил Теркина человеком, в котором «сочетается самая простодушная уставная дидактика с вольностью и ухарством». В «Книге про бойца» с первых дней войны Теркин повторял одну «политбеседу»: «Не унывай!». Тёркин всегда решителен, в любых ситуациях, и упускать то, что заслужил, не склонен, хотя человек он крайне непритязательный.

        Теркин прошел трудный путь - не только по дорогам войны, но и внутренний путь развития. Беззаботный с виду весельчак, балагур и остряк в первых главах, к концу войны он уже умудрен громадным житейским и военным опытом, от которого вовсе не растерял своего природного оптимизма, но познал истинную цену многого.

       О типичности Теркина писали десятки людей, делая из строк «парень в этом роде в каждой роте есть всегда, да и в каждом взводе» вывод, что это образ собирательный, обобщенный, что в нем не следует искать каких-то индивидуальных качеств, настолько все типично для советского солдата. И поскольку «был рассеян он частично и частично истреблен», значит, это вообще не личность, а некий символ всей Советской Армии.

     «Книга про бойца» - действительно подвиг. Ее создатель жил не в башне из слоновой кости, он был окружен людьми, с упоением читавшими главу за главой его книгу, получал несметное количество писем от самых разных людей, в которых, как правило, содержалась высокая оценка его детища. Долгие годы спустя, вскоре после опубликования «Теркина на том свете», Твардовского пытались упрекнуть в заносчивости и отыскивали ее истоки еще в заключительной главе «Книги про бойца», в словах: «Что ей будущая слава? Что ей критик, умник тот, что читает без улыбки, ищет, нет ли где ошибки, горе, если не найдет?»

      «Книга про бойца» Твардовского была самым серьезным личным вкладом в общее дело - в Победу над смертельной опасностью фашизма.  Шел дорогами  войны Вася Теркин. Дошел до логова  фашистского милитаризма - Восточной Пруссии. Вспомнились стихи поэта: "В жизни мирной или бранной, у любого рубежа, благодарны ласке банной наше тело и душа".  Была та баня, видимо, под Кёнигсбергом. Потому что есть далее и такие строчки: "Честь и слава помпохозу, снаряжавшему обоз, что советскую березу аж за Кёнигсберг завез". Сюда в край, доставшийся России в результате Великой Отечественной войны, вошел Твардовский в составе 3-го Белорусского фронта:

  Скучный климат заграничный,

  Чуждый край краснокирпичный,

   Но война само собой,

И земля дрожит привычно,

Хрусткий щебень черепичный

Отряхая с крыш долой.

«Единственно что меня немного радует в личном плане здесь, это то, что я все же успел сделать три-четыре главы в этой обстановке за зиму. Сегодня как раз только что закончил предпоследнюю (возможно) главу всей книги (Глава «В бане» опубликована в газете «Красноармейская правда» 15 апреля 1945 года – авт.). Глава в процессе работы обещала быть блестящей, а сейчас вижу, что она на поверку, как это бывает, не такова. Может быть, этим объясняется несколько минорный тон мой. Да к этому следует прибавить небольшой гриппок, который я вывез откуда-то, не то получил на месте, в этой хуторской мансарде, где пишу тебе, пока греется чайник.

      Был в Кенигсберге. Одно из самых сильных впечатлений за всю войну (очерк «Кенигсберг» впервые опубликован 11 апреля 1945 года в газете «Красноармейская правда» - авт.)»[6].  Вместе с войсками вошел Твардовский в Инстербург, ныне Черняховск Калининградской области, увидел город, охваченный пламенем, показавшийся ему преисподней. Затем были жестокие бои за Кенигсберг, ныне Калининград.  Приходилось чаще писать не стихи, а очерки. После штурма города появился в "Красноармейской правде" очерк о падении  Кёнигсберга. Предстояла командировка в Берлин. «Сижу с командировкой в кармане, а один за другим отпадают варианты возможной машины: та испортилась, ту не дают, ту обещали, да что-то не едут. Дело для меня не в сенсации – таковой уже нет, а в том понятном для всякого интересе и желании после четырех лет мотанья на войне увидеть ее месторождение, город, с которым столько связано адресованных ему проклятий и прочего»[7].

     В Берлин уехать не удалось, поэт остался в Тапиау (ныне Гвардейск Калининградской области). Теперь в этом городе на здании, где квартировал  поэт,  установлена памятная доска.  Редакция фронтовой газеты размещалась в особнячке напротив. И, наверное, по знаку судьбы именно перед этим домом стоит один из немногих газетных киосков в небольшом городке, который за более чем шесть десятков лет не сильно-то и изменился.

    В Гвардейск я специально приехал из Санкт-Петербура весной 2007 года… Неблизкий вояж. Но он стоил того, чтобы его предпринять. Член Союза журналистов СССР Ефим Семенович Швом поведал корреспонденту газеты «На страже Родины» о том, что в доме 21 по улице Калининградской второй этаж особняка в конце войны занимали А.Твардовский и художник О. Верейский. Оказалось, что Е. Швом встречался с поэтом в Ельне еще в 1930-х годах, когда тогда еще юный Саша трудился в газете «Рабочий путь»…

    К зданию, где жили сотрудники фронтовой газеты, меня проводил ветеран Алексей Денисович Крутолевич, который живет по соседству. С трепетом читаю надпись на памятной доске: «В этом доме 9 мая 1945 года встретил День Победы Александр Трифонович Твардовский». Заходим во двор особняка. Алексей Денисович показывает рукой на веранду второго этажа и окна именно той квартиры, где жил поэт. Захожу в подъезд. Взгляд сразу же упирается в стоящий в коридоре шкаф, возраст которого явно перешагнул полвека. Отпирается одна из дверей. Разговариваю с женщиной, которая здесь живет. Она скромно представляется Ириной. От нее узнаю, что в феврале сильным порывом ветра, которые в этих местах не редкость, доску сорвало с фасада здания. Женщина ее подобрала и положила на тот самый шкаф. Так бы и исчезла доска совсем, не напиши местная районка о происшествии. Правда, в заметке делалось предположение о действиях хулиганов и вандалов, которым ничего не дорого и которые разбили доску, и где ее теперь искать, неизвестно. Нашлась доска быстро. Она водружена на место, снова напоминая о примечательном факте в истории города и русской литературы.

  …Поднимаюсь в квартиру №3, где жил и творил А.Твардовский, где закончил вместе со своим героем Васей Теркиным боевой путь во время войны. Встретившие меня супруги Борис Андреевич и Вера Александровна Болтивец были откровенны. Рассказали, что никаких следов пребывания в их

квартире предыдущих жильцов не осталось. А сами они здесь живут с 1969 года. Зато довелось услышать о том, что ветер, который сорвал памятную доску А.Твардовскому с фасада здания, был такой силы, что разломал трубу на крыше, уменьшив ее на четыре ряда кирпичей. Пожилые люди озабочены бытовыми проблемами, жалуются на условия проживания. Больше рассказывают о том, как добивались, чтобы трубу починили…

    «С первых дней годины горькой, в тяжкий час земли родной, не шутя, Василий Теркин, подружились мы с тобой». Эти слова — из последней главы «Василия Теркина», которую Александр Твардовский написал словно бы на одном дыхании, в настроении на редкость духоподъемном, 9 мая 1945 года, в День Победы. Когда он услышал о Победе, то его охватило какое-то особое чувство; поскольку война окончена, то и он обязан окончить «свою войну». Так он называл «Василия Теркина»: «Я мечтал о сущем чуде: чтоб от выдумки моей на войне живущим людям было, может быть, теплей».

      И вот война кончилась. Первый день Победы. Твардовский рассказывал своему другу сотруднику «Красноармейской правды» Алексею Кондратовичу, что он нашел укромное местечко да еще заперся там и решил во что бы то ни стало завершитъ свою книгу. «А потом было все — и выпили, и я вместе со всеми палил в небо из пистолета, так мы салютовали Победе...» Салютовали в городке Тапиау, который праздновал Победу, как умел, гремел самодеятельный салют из всех видов стрелкового оружия и даже из пулеметов — разнокалиберная, разноголосая симфония.

«Красноармейская правда» тоже попала в водоворот вселенской радости. Стоя на крыльце уцелевшего дома, где ночевали сотрудники редакции, Александр Твардовский вместе со всеми участвовал в салюте, оглушившем Тапиау[8]. Свои патроны расстрелял, выпросил запасные обоймы у писателя Мориса Слободского и художника Ореста Верейского. Завистливо посмотрел и на парабеллум Евгения Воробьева:

      — Не разживусь у тебя боекомплектом? Малость в дороге поиздержался...

       Давненько не видели Твардовского таким веселоглазым и смешливым, ликующим и словоохотливым — сердце его не вмещало всего счастья и восторга. Кто-то проговорился, что попозже, когда стемнеет, состоится иллюминация, к ней готовятся и зенитчики, и летчики, и все доброхоты.

Стемнело, и по всему небосклону (Тапиау — городок малоэтажный) загорелись ракеты. Стало очевидно, что многие сделали солидные трофейные запасы и жгли ракеты нещадно. Беречь, что ли? Для чего они сейчас надобны, кроме иллюминации?

Твардовский достал книжечку, что-то записал, затем снова запрокинул голову, фуражка на затылке. Едва успевали отгореть одни ракеты, как их дымные хвосты в небе освещались новыми гирляндами.

Бывший редактор местной газеты «Наша жизнь» Э.Д. Лифшиц в свое время вёл переписку с художником О. Верейским. Орест Верейский пишет: «Домик с небольшим палисадником перед входом и фруктовым садом с задней стороны, куда выходило большое окно, видимо, принадлежал одной или двум семьям. Наверное, на первом и втором этажах были две квартиры. Твардовский жил наверху, может быть, даже в маленькой комнатке — мезонине над вторым этажом. Над ступеньками подъезда был бетонный навес (козырек). Я запомнил этот навес очень хорошо. Когда наступил вечер 9 мая, все стволы открыли пальбу, раскрасив небо над городом разноцветными трассами, я с опаской наблюдал за Твардовским, который, выйдя на ступень крыльца, как и все мы, стрелял вверх из нагана. Мне казалось, что он держит руку слишком вертикально и может попасть в навес. А это грозило бы опасным рикошетом…

Но самым счастливым, связанным с Тапиау событием, беспредельно перерастающим все личные эмоции, было, естественно, ожидаемое столько лет сообщение о Великой Победе». Интересны и такие воспоминания Ореста Верейского: «В силу моих природных и профессиональных особенностей мне свойственно доверяться главным образом зрительным впечатлениям. И хотя, к сожалению, я рисовал Твардовского обидно, непростительно мало, многое из виденного, наблюденного на протяжении тех тридцати лет, счастливо выпавших на мою долю, когда мне доводилось много и близко соприкасаться с ним, я вижу с предельной ясностью.

     Взяв за отправную точку два сделанных мною в разное время портрета Александра Твардовского, я расскажу, как сумею, о нем, в надежде добавить хотя бы несколько штрихов к этим портретам.

     Первый портрет был сделан весной 1943 года. Впервые я увидел его таким, каким он изображен на этом рисунке, только на год раньше. В облике его за этот срок ничего не изменилось. Разве что петлицы на воротнике гимнастерки с тремя шпалами старшего батальонного комиссара сменились погонами подполковника.

     Он прибыл в газету Западного фронта «Красноармейская правда» уже известным писателем. И хотя многие из нас, сотрудников фронтовой газеты, не читали еще ни «Отцов и прадедов приметы...», ни «Песни о полковом знамени», а некоторые даже и «Страны Муравии», слава тридцатидвухлетнего поэта докатилась до нас задолго до знакомства с ним. Мы ждали его с нетерпением. Многие из служивших в редакции знали Твардовского по финской войне, но и те, кто, как оказалось потом, не видели его ни разу, рассказывали массу удивительных и маловероятных подробностей его биографии, характера, быта: такова — увы! — оборотная сторона известности.

     Мы стояли тогда в густом лесу под Малоярославцем. Наши палатки были раскинуты под прикрытием деревьев, а неподалеку на железнодорожной ветке стоял замаскированный редакционный состав. И вот тут как-то в весенний день вылез из попутной машины молодой Твардовский. Едва он удалился, чтобы доложить о прибытии, все принялись обмениваться первыми впечатлениями. Кто-то очень точно сказал о его внешности: «Помесь красной девицы с добрым молодцем».

     Он был удивительно хорош собой. Высокий, широкоплечий, с тонкой талией и узкими бедрами. Держался он прямо, ходил, расправив плечи, мягко и пружинно ступая, отводя на ходу локти, как это часто делают борцы. Военная форма очень шла к нему. Мягкие русые волосы, зачесанные назад, распадались в стороны, обрамляя высокий лоб. Очень светлые глаза его глядели внимательно и строго. Подвижные брови иногда удивленно приподымались, иногда хмурились, сходясь к переносью и придавая выражению лица суровость. Но в очертаниях губ и округлых линиях щек была какая-то женственная мягкость. Несмотря на удивительную молодость, он выглядел и держался так, что никому и в голову не приходило на первых порах называть его Сашей, как это было принято у нас и как некоторые уже звали его за глаза задолго до первой встречи.

     Каждый, кто хотя бы раз в жизни встречался с Александром Трифоновичем, знал за ним эту удивительную особенность — воздвигать невидимую стену между собой и собеседником, не допускавшую фамильярности, дурного панибратства. Он не воздвигал сознательно эту невидимую черту, этот барьер, особенно ощутимый тогда, когда собеседник был, на его взгляд, плохим, ничтожным человеком. Это было какое-то особенное, одному ему присущее, органическое свойство, которому я не могу придумать названия. Это не было ни высокомерием, ни в малой степени ощущением своей отмеченности и значительности. Тем более что проявлялось это свойство часто в отношениях с людьми высокого положения или обладающими общепризнанной известностью. Он любил поговорку: «Каждый задается на столько, на сколько ему не хватает разума». А уж разума ему было отпущено с лихвой.

     Когда мы узнали его поближе, мы поняли, что эта кажущаяся суровость, строгость — некий щит, под прикрытием которого он неторопливо изучает тех, с кем его свела судьба. Александр Трифонович нелегко сходился с людьми. Но, испытав к кому-нибудь доверие, он прочно закреплял свое доброе, хотя и требовательное, отношение к нему. И тогда он позволял себе раскрыть те черты, какие скрывались до поры за так называемым «непроницаемым» щитом. Я не берусь перечислять эти черты его сложного характера, хочу только отметить и застенчивость, и способность по-детски удивляться, радоваться или огорчаться. Не всем дано сохранить до седых волос детскую душу. Она была до самой смерти у Александра Трифоновича Твардовского.

    Те немногие, кого он называл своим другом, знали устойчивость, прочность его дружбы. Однако это не значит, что к друзьям он бывал снисходителен. Нет, его бескомпромиссность, нетерпимость к человеческим слабостям, ко всякой фальши, несправедливости, лицемерию не давали спуску никому. Он умел жестоко высмеять, как выстегать, ранить словом, не делая при этом разницы между близким другом и человеком сторонним.

    В ту пору в литературном составе редакции работали писатели Вадим Кожевников, Евгений Воробьев, Морис Слободской, Цезарь Солодарь. Все они, наверное, помнят, как мы собрались однажды в полутемном от маскировки редакционном салон-вагоне и Твардовский стал читать нам первые, еще нигде не публиковавшиеся главы «Василия Теркина», которые он привез с собой. Он сидел у стола, и заметно было, как он волнуется. Мы же еще не знали, что нам предстоит услышать. Многие ждали веселых приключений лихого солдата, вроде того «Васи Теркина», что писался группой поэтов в уголке юмора газеты «На страже Родины» во время Финской кампании.  Но вот он начал читать:

На войне, в пыли походной,

В летний зной и в холода,

Лучше нет простой, природной

— Из колодца, из пруда,

Из трубы водопроводной, 

Из копытного следа,

Из реки, какой угодно.

Из ручья, из-подо льда,

— Лучше нет воды холодной,

Лишь вода была б — вода.

    Сейчас эти строки звучат для нас как вступление к знакомой, любимой поэме. Тогда услышали мы их впервые. И читал их Твардовский.

    Все ждали стихов Твардовского с интересом. Вагон был заполнен людьми, которые только что обменивались шутками, передавали друг другу сигареты, прикуривали, одобрительно кивали головами, слушая первые строки. Только что. Сейчас, несмотря на то, что народу в вагоне сильно прибавилось и у раскрытых дверей кучкой стояли солдаты, тишина была такая, какая редко, наверное, случалась в военную пору.

   Как все просто, как похоже на твои собственные мысли, только ты не знал, не умел их так ясно выразить. Много лет спустя я прочел в одной из статей Твардовского: «...кто из нас бессознательно не ликовал, упиваясь какой-нибудь заветной страницей «Войны и мира» или «Анны Карениной»: «Ах, как это мы с Толстым хорошо и верно видим, понимаем!»

    Как хорошо, что в наше время существует запись человеческого голоса. И многие знают по пластинкам (как жаль, что их выпускают так мало), как читал свои стихи Александр Твардовский. Но, конечно, читал он по-разному. Ведь настроение читающего, аудитория, ее ответная реакция — многое влияет на характер исполнения. И я благодарен судьбе за то, что она даровала мне радость слушать живого Твардовского. И особенно за тот первый раз.

   Читал он великолепно, просто, не прибегая к актерским приемам, не повышая голоса, не помогая себе жестикуляцией. Мне довелось присутствовать однажды в редакционном кабинете толстого журнала, когда один известный поэт принес свои стихи для опубликования. Как он их читал! Он то шептал, то кричал во весь голос, он отбивал такт ногами, почти пританцовывал, руки его ни на миг не оставались в покое — они то рассекали воздух, то плавно плыли в нем... И видавший виды редактор сказал: «Нет, так не пойдет. Вы прекрасно прочитали стихи, почти как Качалов. Браво! Но поглядим, каковы они без этого актерского блеска. Оставьте, я прочту их глазами».

    Не было и тени актерского блеска в том, как читал Твардовский. Да и нужно ли это, когда сами слова хватают за душу? Мы слушали ли слова — единственные, точные, незаменимые — и радовались, и удивлялись им. И сочетание этого легкого смоленского говора и слов не псевдонародных, а подлинно народных, которые не просто слышал, впитав с детских лет, а которыми привычно пользовался, едва научившись говорить, босоногий мальчишка из смоленской деревни, со словами всегда русскими, не модными, не общепринятыми, за которыми стоят знания обширные, глубокие, культура подлинная,— вот это сочетание и было речью Твардовского.

    Литературоведы, критики не раз, наверное, будут возвращаться к языку Твардовского — это тема неисчерпаемая. Они это сделают лучше меня, им и карты в руки. Я же только радовался, слушая эту речь. Я имею в виду не только стихи. А то, как он разговаривал, как строил фразы, какие слова находил.

    Итак, мы слушали первые главы «Василия Теркина». С этого дня на протяжении всех лет войны они печатались по мере написания в нашей газете «Красноармейская правда». Последняя, заключительная глава «От автора» была написана или, во всяком случае, начата в памятную ночь с 9 на 10 мая 1945 года. Мы были свидетелями того, как одна за другой рождались главы «Теркина». Но это не следует понимать буквально. Работая, Александр Трифонович до поры ни с кем не делился, никогда не писал на людях. Сидел подолгу один в землянке или в лесу, никому не показываясь. Помню его одинокую фигуру в накинутой на плечи длинной шинели, бродящую в лесу, среди покалеченных войной стволов деревьев. Он любил писать ранним утром и всегда старался работать допоздна, часть работы, ту, что уже завязалась, отложив на завтра, чтобы, чуть забрезжит свет, снова сесть к столу (опрокинутому ящику, пню — где придется), на котором уже лежит пусть малое, но все же начало для разгона на сегодня.

   Когда глава сдавалась в печать, он сразу становился общительнее, веселее, старался размяться. Он очень любил проявлять свою немалую физическую силу, то есть не показывать ее, а просто выпустить ее на волю. То он колол дрова для печурки, то рыл новую землянку, никогда не упускал случая подтолкнуть, вытащить завязшую машину, боролся с немногими охотниками померяться с ним силами, с готовностью принимал участие в застольных сборищах, на которых с охотой и старанием пел старинные народные песни.

   Однако эти короткие промежутки видимой передышки после только что сданной новой главы «Василия Теркина» вовсе не означали полной свободы, отключения мысли, как это могло порой показаться со стороны. Его слух и зрение были в постоянном напряжении — они ловили, копили материал для продолжения поэмы. Самый большой, бесценный материал он черпал, конечно, в частом пребывании на передовой, в воюющих частях, хотя редакционные задания, служившие поводом для таких командировок, и отвлекали его от непосредственной работы над «Теркиным».

    Не скажу, чтобы рисунки, которые я делал для глав «Василия Теркина» на страницах «Красноармейской правды», украшали газетную полосу. Более серьезно надо было думать об иллюстрациях, когда речь зашла об издании первых глав поэмы отдельной книгой, а эта счастливая возможность возникла уже в 1943 году. Мне хотелось открыть книгу фронтисписом с портретом Василия Теркина. И это оказалось самым трудным. Каков он, Теркин, собой? Многие солдаты, портреты которых я набрасывал с натуры, казались мне чем-то похожими на Теркина — кто улыбкой, кто прищуром веселых глаз, кто всем милым, усеянным веснушками лицом. Но ни один из них не был Теркиным. Я оказался в роли Агафьи Тихоновны из гоголевской «Женитьбы»: «...Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича...»

    Разумеется, каждый раз я делился результатами своих поисков с Александром Трифоновичем. И каждый раз слышал в ответ: «Нет, это не он». Да я и сам знал — не он. Но вот однажды в нашей редакции появился приехавший из армейской газеты молодой поэт. Приехал он к Твардовскому почитать ему свои стихи. Василий Глотов всем нам сразу понравился. У него была добрая улыбка, веселый нрав. И еще мы знали, что не ведавшему снисхождения Твардовскому понравились некоторые, еще незрелые стихи молодого поэта. Прошло несколько дней, и вдруг я с пронзившим меня радостным чувством узнал Василия Теркина в Василии Глотове. Я бросился к Александру Трифоновичу со своим открытием. Он сначала удивленно вскинул брови, потом попросил меня для начала нарисовать Глотова и показать ему. Я не был обескуражен его реакцией. Наоборот, она меня обрадовала. Александр Трифонович был далек от проблем и интересов изобразительного искусства, но он понимал, что сама жизнь и ее художественное изображение не одно и то же.

    Идея «попробоваться» на образ Теркина показалась Глотову забавной. Когда я рисовал его, он хитро прищуривался, расплывался в улыбке, что делало его еще больше похожим на Теркина, каким я его себе представлял. Я нарисовал его анфас, в профиль в три четверти, с опущенной головой. Показал рисунки Твардовскому. Александр Трифонович сказал: «Да». И это было все. С тех пор он никогда не допускал ни малейшей попытки изобразить Теркина другим. В дальнейших публикациях, в зависимости от характера издания и способа печати, я переделывал этот портрет, меняя только технику исполнения, но стараясь не нарушить сходства.

   Кстати, о сходстве. Естественно, мои наброски с Глотова не были протокольным, точным повторением его черт, да и вряд ли буквальное копирование чьего-либо лица может привести к созданию облика литературного героя. Все мои прежние поиски теркинских примет в других лицах, конечно, не пропали даром. Я аккумулировал их, рисуя того Теркина, основой которого стал Глотов.

   Но все же Глотов надолго стал Теркиным — товарищи по армейской газете не называли его иначе. Сейчас писатель Василий Глотов живет и работает во Львове, недавно ему исполнилось шестьдесят лет.

    То, что я был свидетелем событий, которые либо вошли в главы «Теркина», либо стали фоном для них или толчком для их возникновения. То, что я видел и мог с натуры рисовать места, где происходили описанные в них события, помогло мне в работе над иллюстрациями к «Василию Теркину» и «Дому у дороги». Помогло не буквально пересказать содержание, а идти как бы параллельно со стихами, со своим изобразительным рассказом. Вместе с тем я мог сохранить в рисунках конкретность и времени, и места действия. И разрушенный, сожженный Смоленск, и мощенные бревнами болота Белоруссии, и равнины Восточной Пруссии с дальними готическими шпилями, и тот прусский городок, где писалась глава «В бане», даже тот стул из графского дома — все это виденное, хоженое и рисованное.

Кстати о бане. Он любил всласть попариться в баньке, гордился знанием тонкостей банного дела и особо — своим умением тереть спину. Однажды в прусской деревне командир части решил угостить нас отличной, оборудованной на русский манер баней. Нас было трое — Александр Трифонович, художник Горяев и я. Разумеется, мы с восторгом приняли приглашение. Едва раздевшись, Твардовский тотчас же решил продемонстрировать нам свое умение, сначала на спине Горяева. Едва над спиной Виталия стала гулять мочалка и в баньке раздались его первые сладостные стоны, подоспел присланный начальством пожилой сержант-банщик. Увидев в предбаннике гимнастерку с погонами подполковника и две другие — с капитанскими, он, отпихнув Твардовского, ласково склонился над разомлевшим Горяевым: «Разрешите мне, товарищ подполковник»,— и стал со знанием дела обрабатывать его лопатки, «подполковник» беззвучно похохатывал, с торжеством поглядывая на Твардовского. Надо было видеть лицо сержанта, когда мы стали одеваться...

    Когда я стараюсь представить себе Твардовского тех военных лет, он почему-то видится мне в лесу, среди березовых стволов или еловых зарослей. Хотя стояли мы в те годы не только в лесу, а жили и в бункерах, на вершине Вороньей горы у въезда в Смоленск, и в бараках на краю поля, и в прибалтийских городках, и в совсем лишенных леса немецких хуторах.

   Может быть, это представление возникает оттого, что я впервые увидел его в лесу, или оттого, что он всегда с такой нежностью относился к живой природе, так знал и любил лес, столько прекрасных слов сказал о нем в своих стихах. Какой болью наполнены строки:

Лес — ни пулей, ни осколком

Не пораненный ничуть,

Не порубленный без толку,

 Без порядку, как-нибудь.

Не корчеванный фугасом,

Не поваленный огнем...

Блиндажами не изрытый,

Не обкуренный зимой.

Ни своими не обжитый,

Ни чужими — под землей...

    И даже «на околице войны, в глубине Германии» он вспоминает не раз родную березу. Помните эти строки в главе «По дороге на Берлин»:

Далеко, должно быть, где-то

Едет нынче бабка эта,

Правит, щурится от слез,

И с боков дороги узкой,

На земле еще не русской,

— Белый цвет родных берез.

Эх, как радостно и больно

Видеть их в краю ином!..