Борисоглебск Online

                                  «И РЕБЯТ В АТАКУ ВЕЛ…»

   Всю Великую Отечественную войну Василий Теркин прошел на Ленинградском фронте. В 1941 году на «Ленфильме» был создан графический мультфильм «Как Вася Теркин призываться шел». А на страницы фронтовой газеты «На страже Родины» он вернулся с 1 мая 1942 года. Это произошло раньше, чем А.Твардовский начал публикацию глав своей поэмы в газете "Красноармейская правда" 4 сентября 1942 года.

    Что значил Теркин для тех, кто находился в блокадном городе, для Ленинграда, оставила воспоминания Людмила Осипова: «…по радио передавали сводки Совинформбюро, спектакли, музыку, песни. Выступали воины-фронтовики, моряки-балтийцы, писатели и поэты: Всеволод Вишневский, Николай Тихонов, Ольга Берггольц, Вера Инбер. Передачи вели артисты Курзнер, Ярмогаев, Мария Петрова, Нина Чернявская. Иногда диктор говорил: «У микрофона Василий Теркин». И начинал читать очередную главу из поэмы Александра Твардовского:

Переправа, переправа,
Пушки бьют в кромешной мгле,
Бой идет святой и правый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

Война рождает подвиги, героев, которые их совершают. А с нашим бойцом произошло то, что редактор военной поры М. И. Гордон описал в главе «Второе рождение» Василия Теркина» своей книги «Невский, 2»: «В истории печати, пожалуй, не было еще такого «раздвоения личности» литературного героя. Главу за главой писал поэму «Василий Теркин» А. Твардовский. Ее читали на всех фронтах, по всей стране. Но и на страницах газеты «На страже Родины» всю войну был свой Теркин, принадлежащий перу многих авторов и очень популярный среди наших читателей. На фронте острое словцо, злободневная карикатура, забавная песенка высоко ценились воинами. 

   Кроме писателей А. Прокофьева, В. Саянова, Б. Лихарева, А. Флита, В. Иванова, а затем и прибывшего к нам «на пополнение» М. Дудина, над приключениями бывалого воина работал широкий авторский актив. В газете были напечатаны стихи о Теркине, написанные сержантом Н. Соколовым, капитаном В. Зотовым, старшим лейтенантом Н. Худяковым, красноармейцами Н. Глейзаровым и В. Кедринским, старшим сержантом К. Смирновым и многими другими нештатными авторами.

   Сначала тексты подписывались «братьями-автоматчиками», а основным их автором впоследствии становится Александр Матвеевич Флит. Сказать о нем, что это был сатирик, - значит, ничего не сказать. Это был мастер высшей пробы, виртуоз пера. Я обратился к дочерям Александра Матвеевича: «Папа родился 30 августа 1892 года, - рассказывает Марина Александровна, в 2007 году отметившая собственное 70-летие. -  В Киеве он блестяще закончил юридический факультет университета, за что был награжден двухтомником Шекспира в изящном переплете».

   Видимо, уже тогда так решили отметить его литературные наклонности. А с полной силой его талант раскрылся в городе на Неве, куда он перебрался вместе со своей мамой. В 1934 году он был принят в Союз писателей. Его фонтанирующая энергия выливалась в массу публикаций, которые появлялись в «Сатириконе», «Новом Сатириконе», «Красной газете», «Окнах РОСТА». До войны вышло несколько его книг эпиграмм и шаржей. Его тексты звучали с самых престижных сцен города и в самых многолюдных залах в исполнении известных артистов разговорного жанра.

   Война мобилизовала для победы над врагом все силы Ленинграда, в том числе и творческие. С первых дней войны А. Флит вместе с художником Борисом Лео вел сатирический отдел «Прямой наводкой». С декабря 1941 года «Прямая наводка» превратилась в небольшой, но зубастый антифашистский журнал.

    Всю блокаду А. Флит служил в Ленинграде, помимо «На страже Родины» писал для газеты «Красный Балтийский флот», Ленрадио, «Окон ТАСС». В годы войны в осажденном Ленинграде были изданы сатирические книги Флита «Гансы и фрицы»,  «Шрапнель», «Битые козыри» и другие. Некоторые книги написаны в соавторстве с Михаилом Дудиным, так же поставлявшем материал для «Прямой наводки».

    Сам факт пребывания в блокадном городе ‑ уже героизм. А ведь А.Флит еще и писал, причем не формально отрабатывал норму строк, а творил. Ведь без вдохновения стихи, какими бы простыми они ни казались, не сложишь. Марина Александровна показала мне несколько автографов отца. Они ранее, естественно, не публиковались. И с каким вдохновением читала она сонет, написанный А.Флитом ее маме. Чистые, светлые, проникновенные стихи. Здорово! Судя по дате, эти строки написаны были в стенах редакции.

    Василий Теркин вышел за пределы газетных рамок.  Воениздат в 1943году выпустил сборник «Вася Теркин на Ленинградском фронте». Сделано это было, естественно, без участия Твардовского, который в ту пору писал Теркина на Западном фронте[1]. Стихи (их всего 30 ‑ О.Щ.) в сборнике, являющемся ныне библиографической редкостью, принадлежат разным авторам: А.Флиту (большинство), М.Дудину, К.Смирнову, красноармейцу Кедринскому, сержанту Шатихину и др. Рисунки сделал Борис Лео. В предисловии - история появления героя Васи Теркина, начиная с финской войны. Среди иллюстрированных серий «Как Вася Теркин у фрицев движение регулировал», «Как Вася Теркин немцев шубой приманил», «Как Вася Теркин фрицев грибами накормил» и другие. Книга подписана к печати 15 февраля 1943 года.

     С 1 мая 1942 года на страницы фронтовой газеты «На страже Родины» вернулся Вася Теркин. Был этот Теркин уже опытным воином. К обычному свойственному ему озорству добавилось воинское мастерство. И опасения о том, что что-то будет не так, к счастью, не оправдались.Война мобилизовала для победы над врагом все силы Ленинграда, в том числе и творческие. С первых дней войны А. Флит вместе с художником Борисом Лео вел сатирический отдел «Прямой наводкой». С декабря 1941 года «Прямая наводка» превратилась в небольшой, но зубастый антифашистский журнал. Его выпуск был организован в типографии за стенами Петропавловской крепости[2]. О буднях редакции в ту военную пору сохранились воспоминания. Сейчас некоторые эпизоды вызывают улыбку. Но, уверен, А.Флиту было не до смеха, когда…

     «На днях Александр Флит, или, как его обычно называют в редакции, «папа Флит», пишет Всеволод Кочетов[3], сидел с вечера ночным дежурным у телефонов в «предбаннике» перед редакторским кабинетом[4]. Ударил снаряд где-то очень близко, взрывной волной вырвало застекленную фрамугу над дверью редактора  и, накинув ее на плечи дежурному, осыпало его всего осколками стекла. У немолодого человека, должно быть, ноги отнялись от такого сюрприза. Он сидел на стуле бледный, не шевелясь. Зашел наш художник-карикатурист Борис Лео и со свойственным ему юмором сказал:

  - С чего это вы, Александр Матвеевич, свой портрет в раму вставили? Не генеральское ли звание вам присвоили? – И стал обирать с гимнастерки папы Флита битое стекло. – Из рук, из ног у вас все цело?»[5]

   В том же «предбаннике» произошел и такой диалог между А. Флитом и Всеволодом Вишневским.  М. Гордон вспоминал: «Всеволод Витальевич остановился возле Флита.      

- Чем вы занимались во время бомбежки и артобстрела?

- Тем же, что делаю и сейчас, - ответил Александр Матвеевич. – Готовил материал для «Прямой наводки».

- А что делали другие сотрудники редакции? – строго продолжал Вишневский.

- Как что? – искренне удивился Флит и с гордостью сказал: «Делали то, что всегда. Наша редакция не признает бомбоубежища»[6].

   Сам факт пребывания в блокадном городе – уже героизм. А ведь А.Флит еще и писал, причем не формально отрабатывал норму строк, а творил. Ведь без вдохновения стихи, какими бы простыми они не казались, не сложишь. Из жизни А.Флит ушел в 1954 году после болезни.

                       Как был написан “Василий Теркин”

                                    (Ответ читателям)

Попробую рассказать о том, как “образовался” “Теркин”[7].

   “Василий Теркин”, повторяю, известен читателю, в первую очередь армейскому, с 1942 года. Но “Вася Теркин” был известен еще с 1939-1940 года - с периода финской кампании. В то время в газете Ленинградского Военного округа “На страже Родины” работала группа писателей и поэтов: П. Тихонов, В. Саянов, П. Щербаков, С. Вашенцев, Ц. Солодарь и пишущий эти строки.

    Как-то, обсуждая совместно с работниками редакции задачи и характер нашей работы в военной газете, мы решили, что нужно завести что-нибудь вроде “уголка юмора” или еженедельного коллективного фельетона, где были бы стихи и картинки. Затея эта не была новшеством в армейской печати. По образцу агитационной работы Д. Бедного и В. Маяковского в пореволюционные годы в газетах была традиция печатания сатирических картинок со стихотворными подписями, частушек, фельетонов с продолжениями с обычным заголовком - “На досуге”. Под красноармейскую гармонь” и т. п. Там были иногда и условные, переходящие из одного фельетона в другой персонажи, вроде какого-нибудь повара-весельчака, и характерные псевдонимы, вроде Дяди Сысоя, Деда Егора, Пулеметчика Вани, Снайпера и других. В моей юности, в Смоленске, я имел отношение к подобной литературной работе в окружной “Красноармейской правде” и других газетах.

   И вот мы, литераторы, работавшие в редакции “На страже Родины”, решили избрать персонаж, который выступал бы в сериях занятных картинок, снабженных стихотворными подписями. Это должен был быть некий веселый, удачливый боец, фигура условная, лубочная. Стали придумывать имя. Шли от той же традиции “уголков юмора” красноармейских газет, где тогда были в ходу свои Пулькины, Мушкины и даже Протиркины (от технического слова “протирка” - предмет, употребляющийся при смазке оружия). Имя должно было быть значимым, с озорным, сатирическим оттенком. Кто-то предложил назвать нашего героя Васей Теркиным, именно Васей, а не Василием. Были предложения назвать Ваней, Федей, еще как-то, но остановились на Васе. Так родилось это имя.

   …Что же касается того, почему я впоследствии стал именовать Теркина больше Василием, чем Васей, это опять дело особое. Словом, ни тени “заимствования” здесь не было, и нет. Просто есть такая русская фамилия Теркин, хотя мне раньше казалось, что эту фамилию мы “сконструировали”, отталкиваясь от глаголов “тереть”, “перетирать” и т. п.

   …Но возвращаюсь к “Теркину” периода боев в Финляндии. Написать вступление к предлагаемой серии фельетонов было поручено мне - я должен был дать хотя бы самый общий “портрет” Теркина и определить!., так сказать, тон, манеру нашего дальнейшего разговора с читателем. Перед этим я напечатал в газете “На страже Родины” небольшое стихотворение “На привале”, написанное под непосредственным впечатлением от посещения одной дивизии. В этом стихотворении были, между прочим, такие строчки:

      Дельный, что и говорить,

Был старик тот самый,

Что придумал суп варить...

На колесах прямо.

   Для меня, до того времени не служившего в армии (если не считать короткого времени освободительного похода в Западную Белоруссию) и не писавшего ничего “военного”, это стихотворение было первым шагом в освоении новой тематики, нового материала. Я был тут очень еще неуверен, держался своих привычных ритмов, тональности (в духе, скажем, “Деда Данилы”). И в своем вступлении к коллективному “Теркину” я обратился к этой ранее найденной интонации, которая в применении к новому материалу, новой задаче казалась мне наиболее подходящей.

   …Замечу, что когда я вплотную занялся своим ныне существующим “Теркиным”, черты этого портрета резко изменились, начиная с основного штриха:

      Теркин - кто же он такой?

Скажем откровенно:

Просто парень сам собой

Он обыкновенный...

   И можно было бы сказать, что уже одним этим определяется наименование героя в первом случае Васей, а во втором - Василием Теркиным. Все последующие иллюстрированные фельетоны, выполненные коллективом авторов, носили единообразные заголовки: “Как Вася Теркин...” Приведу полностью, к примеру, фельетон “Как Вася Теркин “языка” добыл» (см. выше).

…Может показаться, что я выбрал особо слабый образец, но и рассказы о том, “как Вася Теркин поджигателей в плен взял”, которых он “бочками накрыл всех поодиночке и, довольный, закурил на дубовой бочке”; о том, как он “на лыжах донесение доставил”, “пролетая леса выше, над бурливою рекой”, “через горы, водопады мчась без удержу вперед”; о том, как из кабины вражеского самолета он “кошкой” вытянул “за штанину” шюцкоровца, н другие - все это производит теперь впечатление наивности изложения, крайней неправдоподобности “подвигов” Васи и не такого уж избытка юмора.

   Я думаю, что тот успех “Васи Теркина”, который у него был на финской войне, можно объяснить потребностью солдатской души позабавиться чем-то таким, что хотя и не соответствует суровой действительности военных будней, но в то же время как-то облекает именно их, а не отвлеченно-сказочный материал, в почти что сказочные формы. Еще мне кажется, что немалую долю успеха нужно отнести на счет рисунков В. Брискина и В. Фомичева, исполненных как бы в мультипликационном стиле и нередко забавных по-настоящему.

   К слову, неоднократно отмечалось, что иллюстрации О. Верейского к “Книге про бойца” очень слитны с ее стилем и духом. Это правда. Я лишь хочу сказать, что в отличие от “Васи Теркина” ни одна строка “Василия Теркина”, иллюстрированного моим фронтовым товарищем художником О. Верейским, не была написана как текст к готовому рисунку, и мне даже трудно представить, как это могло бы быть. А с “Васей Теркиным” именно так и было, то есть задумывалась тема очередного фельетона, художники “разносили” ее на шесть клеток, выполняли в рисунках, а уже потом являлись стихи-подписи.

   Отдав дань “Васе Теркину” одним-двумя фельетонами, большинство его “зачинателей” занялись, каждый по своим склонностям и возможностям, другой работой в газете: кто писал военно-исторические статьи, кто фронтовые очерки и зарисовка, кто стихи, кто что. Основным автором “Теркина” стал А. Щербаков, красноармейский поэт, давний работник редакции.

   А успех у читателя-красноармейца “Теркин” имел больший, чем все наши статьи, стихи и очерки, хотя тогда к этому успеху мы все относились несколько свысока, снисходительно. Мы по справедливости не считали это литературой. И по окончании войны в Финляндии, когда один из моих товарищей по работе в военной печати услышал от меня - в ответ на вопрос о том, над чем я теперь работаю, - что я пишу “Теркина”, он лукаво погрозил мне пальцем: так, мол, я и поверил тебе, что ты станешь теперь этим заниматься. Но я именно теперь думал, работал, бился над “Теркиным”. “Теркин” - почувствовал я, по-новому обратившись к этой работе, - должен сойти со столбцов “уголков юмора”, “прямых наводок” и т. п., где он до сих пор выступал под этим или иным именем, и занять не какую-то малую часть моих сил, как задача узкоспециального “юмористического” толка, а всего меня без остатка. Трудно сказать, в какой день и час я пришел к решению всеми силами броситься в это дело, но летом и осенью 1940 года я уже жил этим замыслом, который отслонил все мои прежние намерения и планы. Одно ясно, что это определялось остротой впечатлений пережитой войны, после которой уже невозможно было просто вернуться к своей обычной литературной работе.

   “Теркин”, по тогдашнему моему замыслу, должен был совместить доступность, непритязательность формы - прямую предназначенность фельетонного “Теркина” - с серьезностью и, может быть, даже лиризмом содержания. Думая о “Теркине” как о некоем цельном произведении, поэме, я старался теперь разгадать, ухватить тот “нужный момент изложения” (как выразился в письме ко мне недавно один из читателей), без которого нельзя было сдвинуться с места.  Недостаточность “старого” “Теркина”, как это я сейчас понимаю, была в том, что он вышел из традиции давних времен, когда поэтическое слово, обращенное к массам, было нарочито упрощенным применительно к иному культурному и политическому уровню читателя и когда еще это слово не было одновременно самозаветнейшим словом для его творцов, полагавших свой истинный успех, видевших свое настоящее искусство в другом, отложенном на время, “настоящем” творчестве.

   Теперь было другое дело. Читатель был иной - это были дети тех бойцов революции, для которых Д. Бедный и В. Маяковский когда-то писали свои песни, частушки и сатирические двустишия, - люди поголовно грамотные, политически развитые, приобщенные ко многим благам культуры, выросшие при Советской власти. Я прежде всего занялся, так сказать, освоением материала пережитой войны, которая была для меня не только первой войной, но и первой по-настоящему близкой встречей с людьми армии. В дни боев я глубоко уяснил себе, что называется, прочувствовал, что наша армия - это не есть особый, отдельный от остальных Людей нашего общества мир, а просто это те же советские люди, поставленные в условия армейской и фронтовой жизни. Я перебелил мои карандашные записи из блокнотов в чистовую тетрадь, кое-что заново записал по памяти. Мне в этом новом для меня материале было дорого все до мелочей - какая-нибудь картинка, словесный оборот, отдельное словцо, деталь фронтового быта. А главное, мне были дороги люди, с которыми я успел повстречаться, познакомиться, поговорить на Карельском перешейке. Шофер Володя Артюх, кузнец-артиллерист Григорий Пулькин, танковый командир Василий Архипов, летчик Михаил Трусов, боец береговой пехоты Александр Посконкин, военврач Макс Рабинович - все эти и многие другие люди, с которыми я подолгу беседовал, ночевал где-нибудь в блиндаже или уцелевшем во фронтовой полосе переполненном доме, не были для меня мимолетным журналистским знакомством, хотя большинство из них я видел только раз и недолго. О каждом из них я уже что-то написал - очерк, стихи, - и это само собой, в процессе той работы, заставляло меня разбираться в своих свежих впечатлениях, то есть так или иначе “усваивать” все связанное с этими людьми.

   И, вынашивая свой замысел “Теркина”, я продолжал думать о них, уяснять себе их сущность как людей первого пооктябрьского поколения. “Не эта война, какая бы она ни была, - записывал я себе в тетрадку, - породила этих людей, а то большее, что было до войны. Революция, коллективизация, весь строй жизни. А война обнаруживала, выдавала в ярком виде на свет эти качества людей. Правда, и она что-то делала ”.

    И еще:

   “Я чувствую, что армия для меня будет такой же дорогой темой, как и тема переустройства жизни в деревне, ее люди мне так же дороги, как и люди колхозной деревни, да потом ведь это же в большинстве те же люди. Задача - проникнуть в их духовный внутренний мир, почувствовать их как свое поколение (писатель - ровесник любому поколению). Их детство, отрочество, юность прошли в условиях Советской власти, в заводских школах, в колхозной деревне, в советских вузах. Их сознание формировалось под воздействием, между прочим, и нашей литературы”.

   Я был восхищен их душевной красотой, скромностью, высокой политической сознательностью, готовностью прибегать к юмору, когда речь заходит о самых тяжких испытаниях, которые им самим приходилось встречать в боевой жизни. И то, что я написал о них в стихах и прозе, - все это, я чувствовал, как бы и то, да не то. За этими ямбами и хореями, за фразеологическими оборотами газетных очерков оставались где-то втуне, существовали только для меня и своеобразная живая манера речи кузнеца Пулькина или летчика Трусова, и шутки, и повадки, и ухватки других героев в натуре.

   Я перечитывал все, что появлялось в печати, относящееся к финской войне, - очерки, рассказы, записи воспоминаний участников боев. С увлечением занимался всякой работой, которая так пли иначе, пусть не в литературном собственно плане, касалась этого материала. Совместно с С. Я. Маршаком я обрабатывал появившиеся затем в “Знамени” воспоминания генерал-майора Героя Советского Союза В. Кашубы. По заданию Политуправления РККА выезжал с Василием Гроссманом в одну из дивизий, пришедших с Карельского перешейка, с целью создания ее истории. Между прочим, в рукописи истории этой дивизии нами изложен, со слов участников одной операции, эпизод, послуживший основой для написания главы будущего “Теркина”.  Осенью 1940 года я съездил в Выборг, где стояла 123-я дивизия, в которой я находился в дни прорыва линии Маннергейма: мне нужно было посмотреть места боев, встретиться с моими знакомцами в дивизии. Все это - с мыслью о “Теркине”. Я уже начинал “опробовать стих” для него, нащупывать какие-то начала, вступления, запевы:

 ...Там, за той рекой Сестрою,

На войне, в снегах по грудь,

Золотой Звездой героя

Многих был отмечен путь.

Там, в боях полубезвестных,

В сосняке болот глухих,

Смертью храбрых, смертью

                                     честных

Пали многие из них...

    Именно этот размер - четырехстопный хорей - все более ощущался как стихотворный размер, которым нужно писать поэму. Но были и другие пробы. Часто четырехстопный хорей казался как бы слишком уж сближающим эту мою работу с примитивностью стиха “старого” “Теркина”. “Размеры будут разные, - решил я, - но в основном один будет “обтекать”. Были наброски к “Теркину” и ямбами, из этих “заготовок” как-то потом образовалось стихотворение: “Когда пройдешь путем колонн...”

   “Переправа” начиналась, между прочим, и так:

      Кому смерть, кому жизнь, кому слава,

На рассвете началась переправа.

Берег тот был, как печка, крутой,

И, угрюмый, зубчатый,

Лес чернел высоко над водой,

Лес чужой, непочатый.

А под нами лежал берег правый, -

Снег укатанный, втоптанный в грязь, -

Вровень с кромкою льда.

Переправа  в шесть часов началась...